И этот Паша снова принялся фотографировать. Кадров двадцать, наверное, сделал. И рожа у него при этом была такая довольная.

— Тебе не кажется, что за нами кто-то наблюдает? — спросила Тоска, и я подивился ее интуиции.

Паша насторожился, отпустил фотоаппарат и выхватил из-за спины короткий и жесткий кусок шланга.

— Я всегда чувствую, когда за мной кто-нибудь наблюдает, — повторила Тоска. — У меня…

— Ерунда, — сказал Паша. — Никого тут нет. Но, если хочешь, могу проверить.

Он достал еще одну дубинку, затем надел мотоциклетный шлем и двинул ко мне. Герой какой…

— Света все-таки маловато, — говорил Паша, приближаясь. — Шторы надо открыть, хочу тут все сфотографировать…

Он приближался, шаги его бумкали в пустом здании, а я думал, что мне сказать Паше при встрече. Но ничего не придумывалось, хотелось просто рявкнуть на него и треснуть по носу. И плевать на его дубинки. Вообще-то у меня было «кое-что» покруче этих дубинок, но пока я не собирался это кое-что использовать.

Когда Паша преодолел полпути, мне все-таки пришла в голову одна штука. Я осторожно достал фонарь и направил на лицо. Когда он отдернет штору, я включу свет, громко завоплю и оскалюсь. И этот Паша обделается. Как миленький обделается, от такого кто угодно обделается, проверено.

Он приближался, приближался и почти уже протянул руку и коснулся портьеры, и я уже набрал воздуха для чудовищного вопля, как в глубине клуба что-то горякнулось.

Паша остановился.

— Что это? — спросил он.

— Не знаю. — Тоска пнула разбитый фонарь. — Может, обезьяна.

Фонарь пролетел через весь вестибюль и закатился под лавку.

— Какая обезьяна?

— Я слышала, тут раньше был зоологический уголок, а когда народ сбежал, так все и бросили. У них здесь обезьяна жила, может, это она? Может, она тут до сих пор обитает? Сошла с ума, питается крысами, ну, и вообще, чем придется…